Реза Дегати спросил Эйнуллу Фатуллаева: «А ты не запрыгнул бы через забор на территорию посольства США?» из "цикла бесед Эйнуллы Фатуллаева", часть вторая; все еще актуально

Беседовал: Эйнулла Фатуллаев

Судьба покровительствовала Реза Дегати. Обычный иранский мальчик из простой азербайджанской семьи в Тебризе неожиданно в 13-летнем возрасте увлекся фотоискусством. А все началось с детского любопытства, безобидного интереса к фотоаппарату отца. Кто мог предположить, что объектив этого заурядного любительского фотоаппарата станет свидетелем величайших исторических событий?

Все что неожиданно меняет нашу жизнь – не случайность, а, скорее, закономерность, которую порой называют стечением обстоятельств. Судьба помогает и направляет сильнейших из нас. Тех, кто может бросить ей вызов. Передо мной сидит человек, который неоднократно бросал вызов судьбе.

Мы продолжаем увлекательную беседу с человеком феноменальной судьбы.

Представляем вашему вниманию вторую часть захватывающего разговора с известным иранским и французским фотографом Резой Дегати в цикле «Бесед Эйнуллы Фатуллаева».

С первой частью беседы можно ознакомиться здесь.

Реза Дегати
Эйнулла Фатуллаев

- В 1999 году в Тебризе я нашел внука Саттархана. Он работает врачом. Знаете, что мне показалось странным? Внук основоположника борьбы за автономию Южного Азербайджана совершенно далек от национального самопознания и самосознания. То есть он так и сказал, что его Родина – это целый и неделимый Иран.

- Северный Азербайджан, в частности Баку, находился под властью России примерно 170 лет. Посмотрите, насколько велико влияние русской культуры в Северном Азербайджане? По сей день большинство людей стараются определить своих детей в русские школы, для многих из вас русский язык стал родным. Идентичный процесс произошел с другой частью Азербайджана. Поэтому не надо удивляться реакции внука Саттархана. Все мы учились в школах на фарси, а персидская культура стала неотъемлемой частью нашей культуры.

В отличие от вас, мы считаем Иран своей страной. Мы чувствуем национальную ответственность за наше государство. Иран – это наш дом. Поэтому не надо Иран сравнивать с советской державой, которая в большей мере являлась метрополией. Россия никогда не была вашей страной. А Иран – наша Родина.

Я очень много общаюсь с ведущими представителями иранской диаспоры, нашей интеллигенцией на Западе. Даже рьяные противники нынешней власти в Иране выступают против распада нашей государственности. Да, нам привлекательна идея федерализации Ирана, расширения культурно-национальных автономий для азербайджанцев, туркманов, арабов, курдов - всех основных народов, населяющих Иран.

- А насколько были активны национальные азербайджанские силы в авангарде революционного движения в 1970-х годах? Ведь революция началась с Тебриза…

-  Да, революция началась с Азербайджана и Тебриза. В силу пассионарности и политической активности Тебриза. Не более! Национальных лозунгов не было. Азербайджанцы требовали качественного изменения ситуации в Иране, но не суверенизации. В период династии Пехлеви уничтожили даже небольшие ростки национального самосознания.

- Кстати, а что стало с вашими близкими, родными и родителями после вашего  ареста?

- На протяжении 5 месяцев мои родные не знали о моем местонахождении. Правительство, как правило, не сообщало о местонахождении заключенного. Мои родители, сестры и брат тоже были в неведении. Но они не могли обратиться к властям с подобным вопросом. Мешал страх. Вся атмосфера в стране была пропитана жутким страхом. Как во времена Сталина, люди исчезали средь бела дня.

- А что стало с вашими родными?

- После того, как я эмигрировал из Ирана, брат и сестры уехали вслед за мной. Родители скончались в Иране. Но я часто общался с ними по телефону. Лишь 10 лет спустя ко мне в Париж смогла приехать моя мама. Представляете, она скончалась от сердечной болезни прямо у меня в Париже. Но, согласно ее завещанию, ее похоронили в Иране. Поэтому тело отправили на Родину, и я не смог принять участие в похоронах. (Отводит грустный взгляд – Э.Ф.)… Как не смог похоронить и отца. (Глубоко вздыхает – Э.Ф.)

- Но все же вы покинули страну после свержения шаха и прихода к власти исламистов. Неужели новая власть не учла ваших прежних заслуг в деле победы революции?

- Между светской интеллигенцией и муллократией антагонизм нарастал с тюремных нар. Представьте себе, мы годами жили с ними вместе, в одних бараках, в одних тюрьмах. Но они не ели с нами, сторонились нас, даже руки не подавали! Дескать, вы кяфиры, то есть неверные. Эти муллы впадали в абсолютный маразм. Даже случайно прикоснувшись плечом к кому-то из нас, светским людям, они, проклиная шайтана, бежали к умывальнику, чтобы принять омовение и очиститься. То есть это были совершенно неадекватные люди.

- А кто из известных исламистов находился с вами в одном бараке?

- Будущие президенты Ирана Мохаммад Али Раджаи и Хашеми Рафсанджани, знаменитый аятолла Али Мунтазири, будущие министры, члены парламента… Весь будущий политический бомонд Исламской Республики.

- А что больше всего запомнилось вам в общении с заключенным Рафсанджани? Очень интересно!

- (Смеется – Э.Ф.) Ну, вы, наверное, догадываетесь, что я знаю о том, что и вы сидели в тюрьме, а во всех тюрьмах мира существует система общака. Без него прожить невозможно, поскольку есть заключенные, которых родственники не навещают. Так вот, однажды мы обнаружили, что Рафсанджани по ночам втихую уносит еду заключенных. Будем называть вещи своими именами - ворует пайки. И у нас был очень неприятный разговор с ним. Все заключенные объявили ему бойкот.

- Он не изменил своей привычке и в будущем. Позже он стал воровать из госказны. И ему было предъявлено официальное обвинение в коррупции.

- (Смеется) Да, это так. Теперь вы понимаете, почему наши пути с подобным духовенством разошлись априори? Нам с ними было не по пути. Поэтому после свержения шаха я продолжил свою независимую деятельность фотокорреспондента. Жил своей профессией и понимал, что это мое истинное призвание. Ведь я увлекся фотоискусством с 13 лет. Начал снимать фотоаппаратом своего отца. А потом отец мне подарил новый аппарат. Я был самоучкой…

- Вы вышли из тюрьмы по амнистии?

- Нет, что вы! Какая амнистия? Я вышел из тюрьмы еще при шахе в 1977 году, по истечении срока наказания. Меня даже продержали на месяц дольше отведенного судом тюремного срока. Как политически неблагонадежного активиста. Власти долго размышляли, что со мной делать. Но спустя месяц все же решили выпустить на свободу. Я отсидел 3 года 1 месяц.

- И с первого дня революции вы стали собственным корреспондентом ведущих изданий мира: Newsweek, Франс-Пресс, мирового фотоагентства SIPA Press… Между ведущими изданиями мира развернулась прямо-таки охота за вашими фотосъемками.

- Да, потому что я снимал каждый час революции. Целыми днями был на съемках. И мои фотографии разлетались по всему миру. Как-то я обнаружил, что одну мою фотографию одновременно разместили в 20 тысячах изданий мира! Представляете? Я превратился в корреспондента 20 тысяч изданий мира! Судьба забросила меня в гущу событий. И я улавливал конъюнктуру развития политических процессов. Был лично знаком со всеми лидерами революции.

После свержения шаха спустя некоторое время новая революционная власть продолжила политику предыдущего правительства. Снова притеснения, пытки, насилие, аресты… И все началось с публичной экзекуции женщин, которых обязали покрываться. Начали убивать бахаистов, курдов, преследовать суннитов и новых политических противников. Женщин задерживали посреди улиц и линчевали. И вот с этого момента я обратил объектив своей фотокамеры против нового насилия. Снимал многие из этих позорных сцен и тиражировал по всему миру. И за короткое время прославился во всем мире под псевдонимом «Реза». В целях безопасности не стал указывать свои полные имя и фамилию – Мухаммед Реза Дегати. Подписывался просто - «Реза».

Этому есть разумное объяснение: имя Реза – самое распространенное в Иране, как у вас - Мамед. Каждый третий, если не второй в Иране носит приставку перед именем - Реза. Новым революционным властям сложно было установить личность анонимного фотографа под псевдонимом «Реза». Я стал первым оппозиционным к новым властям Ирана журналистом. Буквально с первого месяца их правления. Ведь Хомейни обещал стране демократию, полную свободу политической деятельности, свободу совести и фундаментальные права. Что же мы получили в реальности? Насильственное подавление инакомыслия и молниеносные репрессии. Они обещали народу социальное благоденствие – бесплатные коммунальные услуги, бесплатное жилье, право на землю, социальную справедливость, равноправие между всеми гражданами вне зависимости от религиозных и политических взглядов.

- И большевики пришли в России к власти с этими лозунгами. Но спустя несколько недель разогнали новоизбранный парламент страны.

- Да, точная аналогия. Я понял, что новая власть приведет страну к коллапсу. И начал действовать. А новая власть обвинила меня в организации информационной войны против революции. После того как была установлена личность истинного «Резы», они приняли решение о моей физической ликвидации. Если шах Пехлеви сажал в тюрьмы, то исламисты начали убивать. Интеллигенции не оставили другого выбора, как покинуть страну. Началась эра политических расправ. Инакомыслящих убивали средь бела дня, на улицах, в их квартирах. И я принял нелегкое решение об эмиграции.

- Как вам удалось бежать из Ирана?

- У всех народов есть такое поверье и такая поговорка – нет худа без добра. Шла война Ирана с Ираком, и я работал репортером для Newsweek. Военная журналистика требует особых навыков – главное, не только поймать нужный кадр, но и уберечься от пули-дуры. Я работал в траншеях среди солдат, в буквальном смысле слова – до седьмого пота. И как-то, обливаясь потом, машинально поднял кисть руки, чтобы вытереть струйки со лба. В этот момент в окоп упала ручная граната. И осколки, которые летели мне в лицо и в лоб, попали в ладонь (показывает зарубцевавшиеся раны на правой ладони – Э.Ф.). Вот что значит провидение! Если бы я не потянулся рукой ко лбу, вероятно, погиб бы прямо в этой траншее. Меня, раненного, перевезли в Тегеран. Но врачи сказали, что началась гангрена и могут лишь ампутировать кисть. Я не согласился. И обратился в свою редакцию за помощью. Кроме этого, иранские власти разрешали раненным на войне проходить лечение за рубежом. И я не преминул возможностью воспользоваться своим последним шансом покинуть эту Богом отвергнутую страну.

- Однако перед тем, как покинуть Иран, вы приняли участие еще в одном эпохальном историческом процессе. Вы были единственным журналистом, оказавшимся 4 ноября 1979 года на территории американского посольства во время его захвата иранскими студентами. Как вам это удалось?

- Благодаря судьбе и моей острой интуиции. Находился на репортаже на юго-западе Ирана, в провинции Хузистан. Но несмотря на занятость, внимательно следил за развитием политической ситуации в Тегеране. За три дня до захвата американского посольства Хомейни в своих радиообращениях усилил антиамериканскую риторику. Причем эта риторика нарастала с каждым часом. Я понимал, что речи вождя – предтеча к какому-то знаковому политическому событию. И буквально за два дня до событий в Тегеране всем журналистам и репортерам поступила телефонограмма – срочно явиться в здание Тегеранского университета. Я обзвонил почти всех знакомых репортеров, парадокс, всем поступило идентичное приглашение.

Ночью срочно вернулся в Тегеран. И что вы думаете? Все журналистское сообщество приняло приглашение и все пришли в университет. Кроме меня одного. И знаете, что сделали власти? Заперли всех журналистов в здании университета!

Помню как сегодня. Стояла пасмурная погода. Я сидел за рулем своего подержанного автомобиля, который мне удалось купить за счет заработанных в дни революции гонораров. По привычке включил приемник. И опять наткнулся на обращение Хомейни к нации. В этот раз он открыто назвал посольство США – исчадием зла и гнездом шайтана. Я понял, что эпицентром событий станет посольство. И ринулся в ту часть города. Когда проезжал мимо посольства, заметил, как несколько десятков человек перепрыгивают через забор на территорию посольства. Я тут же остановил машину, вышел и побежал к забору. Вслед за другими тоже перепрыгнул на территорию посольства. Что мне было делать? Разве вы не перепрыгнули бы вслед за ними?

- Перепрыгнул бы.

- Любой журналист обязан был пойти вслед за ними, несмотря на поджидавшую опасность. Когда я очутился на территории посольства, ко мне подошли несколько человек спортивного телосложения и спросили – где же твой бейджик. У всех у них на груди висели большие бейджики, заверенные печатью. Я ответил, что являюсь журналистом и нахожусь здесь для освещения событий. Но они потребовали сию минуту убраться с территории посольства. И пригрозили мне. Пришлось перепрыгнуть обратно, но я помчался к большим железным воротам перед посольством. Вижу, по-одному выводят из здания взятых в заложники американских дипломатов с закрытыми глазами. И я начал фотографировать. Спустя несколько дней мои фотографии вновь разлетелись по всем мировым агентствам и изданиям.

- Значит, вы автор тех самым исторических фотографий?

- А как же? (Улыбается – Э.Ф.)

- А как вы переправили эти фотографии на Запад?

- Ночью поехал в аэропорт и попросил одного из пассажиров, летевших в Париж, позвонить в редакцию журнала Newsweek и передать курьеру посылку.

- Пассажир сразу же согласился?

- Да, это ведь были другие времена. Люди доверяли и помогали друг другу. К тому же не было ни камер наблюдения, ни особых мер безопасности в аэропортах…

- Акцией по захвату посольства руководил еще один будущий президент Ирана – Махмуд Ахмадинежад. Вы его видели среди атаковавших посольство?

- После захвата посольства Организация мусульманских студентов регулярно проводила пресс-конференции в его здании. И я участвовал в них. Но не помню отчетливо присутствия среди них Ахмадинежада. Да, впоследствии стали говорить и писать, что он руководил этой акцией. Но я не запомнил тогда его лица. Зато хорошо помню нынешнего вице-президента Ирана Масуму Ибтикар, которая находилась среди лидеров этой акции. Она даже кричала: «Дайте мне винтовку и я пристрелю этих американцев».

- А знаете ли вы, что Ахмадинежад стал одним из главных критиков правящего режима в Иране? Мировая пресса даже называет его «иранским Ельциным», который способен расколоть правящую элиту.

- Я читал об этом. Но не верю в искренность его слов. Это всё игра. В Иране есть пословица – муллы дерутся, а у народа чубы летят. Вся нынешняя политическая элита Ирана осознает, что нынешний режим обречен. Ахмадинежад – это домашняя заготовка на случай хаотичного развития событий. Если власть не устоит, ее может подобрать «оппозиционер» Ахмадинежад. Поймите, я живу Ираном и скрупулезно отслеживаю ситуацию в своей стране.

- Почему вы решили уехать во Францию? Почему не в Америку? Из-за сотрудничества с SIPA Press?

- В первую очередь из-за французского языка. В тюрьме мне пришлось изучить этот язык. Очень смешная история. Мы там записывались в почасовую очередь за книгами. Порой приходилось месяцами ждать своего часа. Я пошел в библиотеку и спросил, а есть ли здесь книга, которую могу получить сразу же, не записываясь в очередь. Библиотекарь ответил, что без очереди можно получить только один учебник. На него спроса нет. Это был школьный учебник по французскому языку. Так я начал изучать этот язык.

Скажите мне, как после такого стечения обстоятельств не верить в судьбу? Если бы это был учебник японского языка, моя судьба сложилась бы по-иному - от безделья стал бы изучать японский.

Покидая порог тюрьмы, я довольно бегло разговаривал на французском языке. И в тот момент совершенно не подозревал, что спустя три года навсегда уеду во Францию.

Вот так и сложилось все в моей жизни: и фотоискусство, и французский язык, который изучил самостоятельно. Волею случая.

Newsweek пригласил меня в Америку с предложением начать работу в горячих точках континента. Но, во-первых, мешал языковой барьер. Во-вторых, работа на Американском континенте была мне чужда. Это было не мое. Я хотел находиться поближе к региону Ближнего Востока. И в тот период были три столицы мирового фотоискусства - Нью-Йорк, Париж и Лондон.

- Знаете, почему я спросил о Франции? Ведь и Хомейни проживал в эмиграции во Франции. Почему-то Париж притягивал иранцев.

- (Улыбается) Да, иранская интеллигенция всегда выбирала Париж. Хотя в Америке, как вы знаете, проживает около 2 миллионов иранских эмигрантов.

- Господь подарил вам еще одну удачу. Именно ваш объектив запечатлел вторжение израильских танков, точнее, осаду Бейрута летом 1982 года. И снова ваши фотографии заняли передовицы всех мировых изданий.

- Да, снова мне улыбнулась фортуна. Весной 1982 года я находился в командировке в Бейруте. 22 апреля город подвергли бомбардировке. Тогда шло противостояние между Израилем и ООП, еврейское государство пыталось выбить отряды организации палестинцев из города. Но затем наступило затишье. Западные СМИ отозвали всех своих корреспондентов из города. А я остался. Сильно тосковал по Ирану, а Ливан мне чем-то напоминал мою родину – одни традиции, похожая кухня, все тот же Восток… Редакция требовала, чтобы вернулся в Париж, но я настоял на своем и остался. Правда, меня лишили гонораров, но я все же решил пожить в Бейруте на свои скудные средства. Никто не ожидал новой войны, хотя в воздухе пахло порохом.

Совершенно неожиданно в конце июня началось вторжение израильских танков. Никто не был готов к такому повороту. И я снова оказался на передовой. Так сложилось, что в ночь вторжения был  единственным западным фоторепортером в Западном Бейруте. Представляете? И снова мои фотографии разлетелись по всем мировым СМИ. Я не выходил с поля боя. Но потом получил ранение. Израильтяне применили фосфорные бомбы. Меня в тяжелом состоянии вывезли в Париж.

- Самое странное в вашей биографии: западный журналист, который так часто взрывает бомбы на страницах ведущих мировых СМИ, вдруг в 1987 году появляется в тихом уголке – в Советском Азербайджане. Почему вы решили приехать в Баку? И как советское правительство разрешило вам въехать на свою территорию?

(Продолжение следует)