В этом году Бакинский кинофестиваль, возможно, впервые оказался в центре громкого культурного конфликта. И что характерно — возникшего вовсе не из-за искусства.
Поводом стала попытка Суад Гараевой, дочери экс-министра культуры Абульфаза Гараева, представить свой фильм «Мехсети» как жертву некой «цензуры» властей. На деле же перед нами куда более прозаичная история: избалованная наследница некогда высокопоставленного чиновника, семья которого долгие годы жила на широкую ногу за счет государственного бюджета, возмущена тем, что общество отвергло ее претензию навязать собственное понимание «женской свободы».
Именно навязать, поскольку о диалоге с обществом автор киноленты явно не помышляла. Ее письмо — это не протест художника, а капризный взбрык барыни, привыкшей, что двери перед ней открываются сами собой, лицензии выдаются без вопросов, а мнение Киносовета - не более чем формальность, преодолеваемая одной фамилией.
К счастью, времена изменились: в Азербайджане «громкие» фамилии больше не гарантируют индульгенции.
Гараева возмущена выводом Киносовета, согласно которому ее фильм «не соответствует моральным ценностям». С ее точки зрения - абсурд. С точки зрения общества - вполне естественная реакция на картину, в которой образ древней поэтессы подменен ночными клубами, алкоголем и примитивным «поиском себя».
Давайте говорить прямо: когда дочь бывшего министра, выросшая в роскоши, привыкшая к безнаказанности и социальной защищенности, начинает учить общество тому, что такое «женская свобода», это выглядит не как шаг вперед, а как демонстративный вызов. В нем слышится не стремление помочь женщинам обрести голос, а желание подчеркнуть: «я могу, потому что у меня есть деньги, связи и правильная фамилия». И это вызывает раздражение. Людям, живущим в реальном Азербайджане, не надо объяснять цену свободы, они знают, что она определяется не бутылкой на стойке бара, ни клубным танцем с очередным «партнером по эмоциям», ни манерной игрой против общепринятых норм, выдаваемой за «искусство».
Но и это не главное. Гараева позволяет себе говорить от имени женщин Азербайджана, и это уже не смелость, а высокомерие. Рассуждая о «традиционных гендерных ролях», она прикрывается образом Мехсети Гянджеви — женщины, чье творчество действительно было вызовом эпохе. Вот только Мехсети бросала этот вызов отвагой, глубиной мысли и поэтической смелостью, а не эротизированными позами в мерцании клубного неона. Образ Мехсети - не ширма для псевдоманифеста автора, утратившего связь с реальностью, и уж тем более не повод сводить женскую свободу к набору дешевых клише.
Суад Гараева уверяет: «В XXI веке мы способны на большее, чем удерживать женщин в традиционных ролях». Спорить здесь трудно — безусловно, способны. Но именно в этот момент возникает главный вопрос: где же была эта «принципиальность художника», когда отец Суад возглавлял министерство, погрязшее в скандалах, коррупционных схемах и моральном разложении? Где была борьба за свободу женщин, когда десятки талантливых азербайджанских актрис, режиссеров и художниц годами не получали поддержки потому, что их места системно занимали «свои» люди?
И вот теперь, после завершения семейной эпохи высоких кабинетов, дочь экс-министра берет на себя роль просветительницы общества? Поздновато. И слишком фальшиво.
Письмо Суад Гараевой заканчивается драматическим вздохом: «Мы найдем лучшее время и место, чтобы показать фильм в нашей стране». Хотя честнее было бы признать: лента «Мехсети» не прошла фестивальный отбор вовсе не потому, что Азербайджан «не готов». Просто общество не обязано аплодировать избалованной самоуверенности. Да, свобода однозначно важна, но она не является лицензией на посредственность.
Гараева давно принадлежит к светской культурной среде — галерист, куратор, критик, человек, ориентированный на элитарный городской вкус. Теперь она решила перенести свои жизненные и творческие представления на экран, надеясь, что статус семьи и «право на стиль» автоматически откроют перед ней двери кинофестивалей. Но так это не работает. Киносовет отказал фильму, посчитав его несоответствующим моральным ценностям. И общество восприняло это как здравую защиту культурного пространства от дешевого эпатажа.
И дело здесь не в «цензуре». Коллективное культурное сознание — это не гардеробная для чужих фантазий. А стремление министерской дочки определять, что именно следует считать «женской свободой» - не спор, а претензия на диктат. Размышлять о «традиционных ролях» женщин и одновременно провозглашать свое право ломать их — вовсе не прогрессивность взглядов, а претенциозное превосходство. Тем более странно говорить о величии поэтессы XII века, превращая ее наследие в декоративный фон для клубного фильма. Такой жест не дает нового взгляда на Мехсети — он лишь обесценивает ее исторический образ.
Возможно, впервые за многие годы культурная институция в Азербайджане поступила именно так, как должна: не поддалась на громкую фамилию, не склонилась перед статусом и, главное, не закрыла глаза на явное противоречие между общественными нормами и произвольной авторской фантазией. И в этом — главный урок.
Творчество должно быть свободным, никто с этим не спорит. Но свобода — это не право на манипуляцию. Тем более, когда манипулирует человек, привыкший жить над обществом, а не в нем.
Азербайджанское кино действительно ждет возрождение. И оно непременно придет. Но не тогда, когда отпрыски проворовавшихся министров будут снимать очередные «манифесты свободы», а когда на экране зазвучат голоса тех, кто не получил ни фамилию, ни влияние, ни бюджет — только талант и искреннюю любовь к своему народу.
Вот тогда мы и увидим истинную силу и душу азербайджанского кино.
