Им приходится платить жизнью… Как в Кельбаджаре на смерть журналистов, все еще актуально

Тенгиз Аблотия, автор haqqin.az

Есть такая странная профессия – военный журналист. Того, кто хоть раз выступил в этой роли, остался жив и не убоялся идти по такой стезе – больше ничто не остановит. Даже если волею судьбы жизнь со временем свернет в другое русло, лязг боевой техники и артиллерийская канонада всегда будут звучать сигналом к бою.

И что бы кто ни говорил, это вовсе не вопрос денег. Ни один военный журналист не рвется на войну ради денег. Деньги, конечно, нужны, но в этом случае не основное: есть – хорошо, нет – обойдемся. В конце концов имеется масса других способов заработать, кроме как пересекать линию фронта или подниматься в горы в колонне бронетехники.

Военная журналистика – это высший пилотаж в профессии. Даже если журналист толком не умеет писать, его мастерство – вне всяких сомнений

У военной журналистики одна главная мотивация: рвутся бомбы, идет бой, гибнут люди, и мир должен знать об этом. Тот, кто прошел хоть одну войну, уже никогда не будет интересоваться официальными визитами, политическими баталиями, экономикой и социальными проблемами. Вся эта бытовуха, которую военкоры называют исключительно «паркетной», - слишком незначительная, слишком приземленная и рутинная.

Война – это предел человеческих возможностей. Когда вы видели колонны мирных людей, бегущих от войны, бомбы, стирающие с лица земли целые города, боевые операции, меняющие карту мира – вас потом еще долго не буде интересовать всякая мелочь типа «в ходе встречи стороны обсудили вопросы дальнейшего углубления взаимовыгодного сотрудничества» и прочее бла-бла-бла.

Странно, наверное, но война имеет определенную притягательность – просто потому, что на ней все ясно, нет полутонов, и тот, кто прошел войну – тот пройдет все остальное. Военная журналистика – это высший пилотаж в профессии. Даже если журналист толком не умеет писать, его мастерство – вне всяких сомнений.

На войне старуха с косой может подстерегать пишущую братию там, где, казалось бы, нет никакой угрозы

Но военная журналистика – это еще и риск. Не меньше, если не больше, чем у вполне себе боевых войск. Передвигающийся по территории конфликта журналист рискует больше, чем, скажем, артиллерист, который стреляет по целям с приличного расстояния, да еще и при помощи орудия, которое можно перемещать.

Конечно, артиллерию могут накрыть, и даже маневренные самоходные установки вроде «Града» тоже порой попадают под огонь. Это война. Но журналист бывает в разных местах, ездит десятки километров по дорогам, которые нередко простреливаются, и об этом никто не знает…

Иногда опасности поджидают там, где их вроде не ждут, и вроде бы ничего не таит в себе угрозы… Война невероятно способствует росту всеобщей паранойи и подозрительности – кому-то не понравилось ваше лицо, кто-то решил, что вы слишком белобрысый, или, напротив, – слишком смуглый, кто-то решил,  что вы странным образом появились не в то время не в том месте… И тогда грозят большие неприятности.

И говорить в этом случае надо максимально честно и убедительно. Так, чтоб внимающий понял, что ТАКОЕ за пять минут не придумаешь. Нужно максимальное красноречие, но не перегибая, чтоб в вас не заподозрили высокое актерское мастерство. Переигрывать нельзя, и, возможно, в этот раз повезет…

А еще на войне старуха с косой может подстерегать пишущую братию там, где, казалось бы, нет никакой угрозы – на собственной территории, где война была аж полгода назад и сейчас туда ездить безопаснее, чем в иные города за сотни км от линии фронта.

Но там, где была война, нередко остаются минные поля, которые убивают и военных, и гражданских даже через годы после завершения боевых действий.

У них не было другой дороги, кроме военной журналистики

Военный журналист еще и самая незащищенная профессия. Военкоры, как кочевники, ездят с фронта на фронт, доставляя головную боль и своим, и чужим. При этом никто ни от чего не застрахован – открыть огонь могут просто потому, что видят проезжающую машину, и лучше лишний раз выстрелить, чем не выстрелить. Мало ли кто в той машине едет…

Поскольку большинство военных журналистов – добровольцы, то и риск они полностью берут на себя. Если не считать пафосных съемочных групп ведущих мировых телекомпаний, которые едут на фронт раз в 10 лет, передвигаются в бронемашинах, упакованы в каски и бронежилеты, 99 процентов военкоров  – это так называемые стрингеры.

Тоже, надо сказать, замечательная профессия. Если сумеешь запечатлеть хорошие кадры или раздобыть эксклюзивную информацию – похлопают по плечу и скажут: «Молодец»… А случись что – смахнут скупую мужскую слезу, объявят в офисе минуту молчания секунд на 56, организуют фуршет, съедят пару кило печенья, запьют лимонадом – и айда, по делам…

Со временем фотографии потускнеют, пафосные речи смолкнут, а беда останется уделом семьи… Никого не упрекаю – так устроен мир. Люди мирятся с гибелью собственных детей и продолжают жить, адаптируясь к беде. Понятно, что и скорбь по человеку, ставшему жертвой своей профессии, тоже не может продолжаться вечно. Хорошо, если погибшие представляли СМИ, за которыми стоит либо мощный бизнес, либо сильное государство - тогда, возможно, их детям будет немного легче в жизни. А если нет…  Что ж - а кому в наше время легко?

Все это известно тем, кто идет на риск. Ничего нового и неожиданного в этом для них нет – взрослые, ответственные люди, принимающие ответственные решения. Несмотря на это – едут. Туда, где война, и туда, где уже войны нет, но есть ее последствия.

Едут, потому что это их профессия, и другой у них нет. Они ее выбрали, и порой, как в трагическом инциденте в Кельбаджаре, за это им приходится платить жизнью. Но это их выбор.