Хроника объявленной смерти - так, пожалуй, точнее всего можно описать события 3 февраля в Зинтане на западе Ливии. Формально это обычное убийство: ночное нападение, несколько выстрелов, быстрое исчезновение исполнителей. Политически - устранение фигуры, которую многие считали пережитком прошлого. Но, по сути, это была казнь символа. А с символами обычно расправляются тогда, когда боятся не настоящего, а будущего.
Для части ливийских элит, как и для их внешних покровителей, 53-летний Саиф аль-Ислам Каддафи давно превратился в источник стратегического беспокойства. Он не контролировал армию, не возглавлял правительство, не имел собственной территории. Тем не менее его существование оставалось раздражающим фактором. В стране, разорванной на зоны влияния, он напоминал о временах, когда Ливия при всех издержках авторитаризма была единым государством. Поэтому смерть Саифа аль-Ислама была не неожиданностью, а отложенным сценарием – он погиб не как частное лицо, а был ликвидирован как политический знак.
Пятнадцать лет назад в войне, инициированной западной интервенцией и завершившейся демонтажем ливийской государственности, он потерял отца и трех братьев - Муатасима, Саифа аль-Араба и Хамиса. Сам Саиф аль-Ислам прошел через плен, смертный приговор, годы изоляции и пыток. Любой другой на его месте предпочел бы эмиграцию. Но он остался в стране. И этим автоматически превратился в центр притяжения для тех, кто считал, что «революция 2011 года» принесла Ливии не свободу, а распад, войну и экономический коллапс.
За день до гибели Саиф записал аудиообращение, в котором говорил о необходимости «освобождения Ливии от внешнего диктата и местных марионеток». Формулировки можно было оспаривать, но сама интонация означала одно: он возвращается в политику. Намерение сына Каддафи участвовать в президентских выборах выглядело не декларацией, а реальным вызовом. За пятнадцать лет разочарование общества постреволюционными порядками стало массовым явлением. Все больше ливийцев приходили к простому выводу, что их обманули.
Парадокс биографии Саифа аль-Ислама в том, что когда-то именно Запад создавал ему репутацию «либерального лица режима». Он учился в Лондоне и Вене, выстраивал контакты с европейским бизнесом, участвовал в международных форумах, проводил художественные выставки. В 2005 году Всемирный экономический форум в Давосе включил его в список «молодых глобальных лидеров». С ним охотно фотографировались европейские политики, он был удобным мостом между Триполи и Брюсселем. Именно через него Ливия в конце 1990-х годов начала возвращаться в международную систему: санкции смягчались, фонды сотрудничали с правозащитными организациями, велись переговоры о реформах. Образ Саифа активно продвигали как пример «эволюции режима Каддафи». Но этот капитал доверия оказался бесполезным. Как только стратегические расчеты изменились, «реформист» превратился в «преступника». Сценарий этой трансформации был прост и хорошо знаком: сначала - пряник, затем - кнут.
Уже летом 2011 года Международный уголовный суд выдал ордер на арест Саифа аль-Ислама по обвинению в «преступлениях против человечности». В ноябре его задержали. Новые власти Ливии приговорили его к смертной казни, но в Гаагу не передали, предпочтя держать как трофей. Пять лет он провел в заключении у вооруженной группировки «Зинтанская бригада». Сообщения о пытках звучали даже на площадке ООН: прокурор Международного уголовного суда Фату Бенсуда публично заявляла о видеозаписях с издевательствами и бесчеловечном обращении.
К тому времени Ливия уже распалась на конкурирующие анклавы - восток, запад, параллельные правительства, милиции, иностранные покровители. В такой системе Саиф аль-Ислам стал предметом торга. Его не казнили, а придерживали как козырную карту в политической игре. Освободили не из гуманности, а из расчета.
Несколько лет он молчал. А в 2021 году неожиданно объявил о намерении баллотироваться в президенты. И этого оказалось достаточно, чтобы вновь стать фактором.
Он не имел ресурсов, но обладал узнаваемостью. Его фамилия работала лучше любой партии. У него находились сторонники и в армии, и среди племенных структур, и в городах, уставших от бесконечного переходного периода. Для раздробленной Ливии он выглядел не идеалом, а последней точкой сборки. А в постреволюционных обществах именно такие фигуры - не харизматичные, а символические - способны менять расклад.
Выборы постоянно откладывались, переговоры буксовали, но сам факт возможного участия Каддафи-младшего менял электоральную математику. Он был единственным кандидатом, способным консолидировать «ностальгический» электорат. И именно поэтому становился неудобен всем: и западному лагерю, и восточному, и их внешним спонсорам.
Устранение Саифа решало сразу несколько задач.
С политической сцены исчезал конкурент. Снимался риск неожиданного результата выборов. Закрывался символический вопрос «возврата прошлого». А ответственность растворялась в хаосе ливийской реальности, где убийства давно стали фоном.
Формально это криминальный эпизод. Фактически - операция по зачистке будущего.
Но вряд ли такой расчет принесет Ливии стабильность. Ликвидация символов не объединяет страны, а лишь закрепляет ощущение, что правила снова пишутся пулями, а не избирательными бюллетенями. Убийство Саифа аль-Ислама стало не шагом к примирению, а признанием того, что в Ливии реальной политики по-прежнему боятся больше, чем войны.
С его смертью завершилась последняя живая нить, связывавшая современную Ливию с эпохой Джамахирии. История, начавшаяся в 1969 году, закрылась не судом и не выборами, а выстрелами.
И это, пожалуй, самый точный диагноз нынешнего состоянию многострадальной Ливии.
