Баку, нет Алиева, одна разруха от Баку к Гейдар-граду!

Отдел информации

До прочтения репортажа нашего постоянного автора Льва Аскерова просим вас, уважаемые читатели, внимательно посмотреть эту кинохронику о Баку 1990-х годов. Нас разделяют всего 20 лет. Что такое 20 лет в человеческой истории? Мгновение! Но мы должны помнить! Обязаны и не имеем права забывать о благах, которые были нам дарованы за эти же 20 лет. Смотрите, думайте и сравнивайте… Здесь правила нищета, теперь здесь правят миллионы!

А затем почитайте послесловие известного советского журналиста…

Это был обычный звонок. На автомате бросаю - «Слушаю!» - и... прямо-таки обалдеваю.

Из мобильника  на трех языках, с очень характерным немецким акцентом доносится голос, который мне, наверное, никогда не доведется  забыть.

- Гутэн таг! Салам алейкум! Добрый день!

- Никлас?!.. Герр  Хофбауэр?! – донельзя пораженный тем, что вновь слышу его, догадываюсь я.

-  Ты смотри, вспомнил! - кричит мой смартфон.

«Ещё бы!» едва не брякнул я. Да еще с нескрываемой злостью. Хорошо сдержался. Ведь австрияк тот запомнился мне, пожалуй, на всю оставшуюся жизнь. Верней, его пророчества, изрекаемые им тем самым голосом, что сейчас картавил мне в ухо…

… Это было  в первых числах февраля 1990 года. Из «Известий», где я работал собкором еженедельника «Союз» по Азербайджану, меня попросили принять сотрудника крупнейшей австрийской газеты Kronen Zeitung, Никласа Хофбауэра. Просили, как положено у нас, на Кавказе, встретить подобающим образом, разместить и сопровождать по местам кровавой бойни, что здесь, у нас в Баку всего пару недель назад устроили бравые воины нашей тогда родной-преродной Советской армии.

- Майн Гот!..(с немецкого «Боже!» ) Как это можно было?! – лепетал Хофбауэр, глядя на раздавленную боевой бронемашиной «Волгу», в салоне которой виднелась запекшаяся кровь погибших в ней людей.

- Их было трое. Женщина и двое мужчин. Они были  учеными. Ехали по своим исследовательским делам в Сумгаит, - говорю я.

Никлас обескуражен. Он молчит. А минуты две спустя, когда мой водитель притормозил у искореженного танком трамвая, который бригада дорожников готовилась отбуксировать в депо, он, через сведенную судорогой гортань, смог выдавить  лишь -  «И в нем тоже?..»

- И в нём, - слёту поняв Никласа, сказал один из рабочих.

А уже у глинистых бугров могил нагорного кладбища, усыпанных венками и алыми гвоздиками, мой зарубежный коллега, слушая надрывный плач женщины, обнимавшей утопший в цветах холмик, едва не расплакался. Под холодным суглинком нагорья лежал её 13-летний мальчик. Услышав стрельбу и рёв мчащихся по улице танков, пацан любопытства ради выбежал на балкон. И там… На её глазах его тельце разорвали пули крупнокалиберного пулемета.

На глаза Никласа само собой набежали слёзы. Отвернувшись, он засеменил к площадке, где еще стоял памятник Кирову.

Как на ладони лежавший внизу Баку отсюда выглядел встопорщенным и сжавшимся в комочек серым воробышком. Он словно лежал в руинах, хотя бомбежек не было. Было хуже. По живой душе его прошелся подлый коготь откровенного садизма карателей.

- Вы обречены, - не глядя на меня, Хофбауэр вдруг произнес то, что навсегда врезалось мне в память и оставило неприятный след от того нашего общения.

- Москва и Ереван, - продолжал  Никлас, - не дадут вам покоя. И город ваш, хотя, возможно, и останется вашим, но будет таким же мертвым, как сейчас. Да, у вас нефть, газ, хлопок… Казалось бы живи да радуйся. Но вот что давным-давно замечено. Там, где золотые прииски и где крошат, напичканную алмазами кимберлитовую трубку, люди живут в нищете… Посуди сам. Что изменилось в Баку начиная, так сказать, с Великой Октябрьской Социалистической революции. Даже аэропорт – визитная карточка страны - топорен и безлик… Или вот мы были с тобой почти в центре столицы, издавна называемого людьми Черным городом… Те же лачуги, тот же чад от нефтеперегонных заводов. Нет слов, есть и штрихи современной цивилизации. С десяток другой пятиэтажек-хрущевок, два ряда трамвайных путей, что тянутся вдоль раздолбанных машинами дорог… А поселок Баилово, - продолжал австриец, - где мы с тобой  прохаживались вдоль неприступных стен, возведенной еще при царе печально известной тюрьмы. Согласись, он, поселок этот в состоянии более чем неприглядном. Насколько мне известно, в ней, в тюрьме той, какое-то время томился товарищ Сталин. Его же соратнику, - Хофбауэр вскинул голову на монументально стоявшего Кирова, - не довелось там побывать… Если же начистоту и по правде, город ваш по природе своей и по богатству недр своих, по идее, должен быть красавцем. Если хочешь, Парижем Востока. Голубая кайма моря, - разводит он руками, - и… шарм древности. Крепость же, обиталище славных шахов, какая-то неухоженная и Девичья башня вроде затерявшейся среди домов старушки-побирушки…

- Так-то оно так, - задетый за живое, обрываю его я, - но мы только-только вступаем на путь независимости. И недра наши, и редкий по красоте ландшафт еще скажут свое слово.

- Слово, - возражает Хофбауэр, - за личностью, которая могла бы всё это поднять. А её, я не вижу. Вот в гостинице и на улицах мне то и дело в разных вариациях приходится слышать: «Был бы Гейдар Алиевич он не допустил бы этой кровавой бойни…» и «Нам нужен Гейдар Алиевич. Он, только он, сможет сделать страну Страной»…

- Так думает и твой покорный слуга, - перебиваю его я.

- Видишь ли, вашего Алиева я имел честь видеть в постпредстве Азербайджана, где он, покинув Кремлевскую больницу, устроил пресс-конференцию по случаю произошедшему в Баку 20 января. Он мне не показался…Точней показался надломленным. И надломленным не столько болезнью, сколько тем, как жестко расправилась с ним команда Горбачева.      

- Надломленным возможно. Но не сломленным! Личность может умереть, а сломаться – никогда! – не без ярости и, как сейчас вспоминаю, с неподдельным пафосом, режу я.

- Кто бы спорил, да вот власть предержащие здесь навряд ли пустят его сюда.

- Если народ захочет – никуда не денутся!

Пробежавшая по лицу герра-австрияка ухмылка была для меня ядовитей укуса кобры. Он-то, тот укус, и дал о себе знать, когда я услышал его голос в своем смартфоне...

…Герр Никлас Хофбауэр, журналист крупнейшей австрийской газеты Kronen Zeitung прилетел утренним рейсом.

- Какими судьбами в наши края? – пожав руку, интересуюсь я.

- Чемпионат мира по футболу, мой дорогой. И как, думаю, быть в России и не побывать в Баку.

- Что ж, добро пожаловать.

И снова я услышал знакомое мне «Майн Гот!». Тот же с картавостью голос только теперь без ноток сочувствия и сострадания. В нем уже звучал мажор искреннего восторга и восхищения.

- Майн Гот! Ты посмотри! - застыв истуканом, он уставился на здание аэропорта. - Дас ист фаетастиш! Это же самая настоящая, приземлившаяся здесь летающая тарелка!

Я киваю, но ничего не говорю. А память нашептывает сказанные им же слова: «Даже аэропорт – визитная карточка страны - топорен и безлик…»

Я молчу. Я торжествую!

Стараюсь ехать медленно. Водители обгоняющих нас машин смотрят на меня с осуждающим недоумением. Дескать, автострада, разрешенная скорость 120, а ты путаешься под ногами. Никлас жадно смотрит по сторонам и то и дело бормочет: «Такого тогда не было…» 

Я молчу. Я торжествую.

- А это, небось, стадион… Здесь же была огромнейшая мазутная лужа, - прижавшись лбом к стеклу, скорее не спрашивает, а утвердительно говорит он.

«Ты смотри, помнит!» - подумалось мне, а вслух, эдак, небрежно, вворачиваю:

- Он недавно принимал первые Евроигры…

- О! – выпаливает он и просит, чтобы я проехал туда.

- Нет, сначала в гостиницу, а потом… И сюда заглянем, и по трассе Формулы-1 прокатимся, и по Черному городу поколесим, и Баиловым полюбуемся… Походим и по Крепости - обители наших славных шахов. Поднимемся на старушку Девичью башню… - с будничным равнодушием, за которым я тщательно припрятывал, не покидаемое меня, с самых 1990-х годов, своё вожделенное чувство мести, обещаю я…

- Стоп! Стоп, коллега! – схватив меня за руку, требует Никлас.

- Что ты делаешь! – рычу я. - Мы в потоке машин…

- Прости!... Но там… - он тычет пальцем вправо. - Это Заха Хадид?!

- Какая тебе Заха Хадид?! – не врубившись, сердито говорю я. - Это наш Международный культурный центр…

- Но это её творение… Давай туда, а потом в отель! – схватив руль, настаивает он.

Пришлось поворачивать. Как мы избежали тогда столкновения – уму непостижимо. Хорошо, не было гаишников.

- Ваш Центр – её дитя. Заха архитектор и дизайнер международного масштаба. Я с ней был очень и очень хорошо знаком. Её работы, воплощенные в камне, стекле и бетоне, еще при жизни Захи становились признанными памятниками культуры нашей с тобой цивилизации. Она мне говорила, что свой проект будущего культурного объекта в Баку, ею был послан сюда без всякой надежды на одобрение. А приглашение пришло только ей… Это памятник на все времена! За свое неподражаемое творчество, приобрести которое в собственность могли позволить себе лишь богатые страны, она, первая и единственная женщина на Земле, которую удостоили самой престижной среди зодчих Притцкеровской премией. Она сродни Нобелевской…

Никлас смотрит на золоченную вывеску, где на английском начертано: «Международный культурный Центр имени Гейдара Алиева»

Снова окидывая взглядом комплекс, Хофбауэр низко склоняет голову.  

- Заха, твоё чудо носит имя достойнейшего. Созидателя… - тихо, себе под нос, и только для неё, для своей, ушедшей из жизни знаменитой подруги Захи Хадид, бурчит он.

Ему казалось, что их он прошептал, а я сделал вид, что не услышал.

… Герр Хофбауэр всё помнил. Все до мелочей. Всё, что тогда, в феврале 90-го, мне наговаривал. Об этом, перед самым вылетом из Баку, Никлас, млея от запаха кофе, поданного нам в аэропортовском кафе бизнес-класса, признался мне сам. Лукавец  еще в первый день своего приезда просчитал уготованный мной для него сценарий.

- Эти десять дней в Баку меня потрясли, - с наслаждением вдыхая запах кофе, произносит Хофбауэр.-  Признаться, не думал, что мои впечатления от чемпионата мира по футболу, из-за которого я оказался в Москве, может что-либо притушить. Как я ошибался. Подобные чемпионаты периодически повторяются. А представший передо мной Баку –неповторим... У нас же скажу тебе по секрету, в кинозалах до сих пор крутят ленту заснятую в Баку где-то еще в 50-х годах уже минувшего столетия. Трамваи в гроздьях висящих на них  людей… Уличные торговцы… В общем, кадры средневековья ХХ века. Многие из моих соотечественников так себе и представляют вашу столицу… Нет, Баку неповторим. Особенно сегодняшний, представляющий из себя лист новейшей истории, сотворенной великой личностью, известной миру под именем Гейдар Алиев. Он сделал Баку. Он вытащил его из рутины рабского следования шаблону, заведённому во времена оные советскими коммунистами. На всем и вся печать его дел и, ставших явью, его задумок… Так что, коллега, забудь о чем я тебе говорил тогда в феврале 90-го.

Я стараюсь изобразить недоумение, мол, о чем это он.

- Все ты помнишь, шельмец! – хитро сощурившись, говорит Хофбауэр.- Я о том, что там, в постпредстве Москвы, он мне казался надломленным не столько болезнью, сколько навалившимся на него беспардонно тяжким прессом Горбачевской камарильи… Мы все тогда находились  под эмоциональным воздействием того преса. А он, Горбач,- австриец скрипнул зубами,- как показало время, был дорвавшимся до абсолютной власти, пустым и недалеким человеком. История власти, скажу тебе, эта история  парадоксов разновеликих и несравнимых между собой личностей. Ельцин и Путин, Горбачев и Алиев… Кстати, ты задумывался почему в Америке шпыняют Трампа?.. А я скажу. Это синдром Горбачева. Там, правда, напрасно, но боятся, что Трамп окажется таким же…

И тут приятный женский голос объявил посадку  на рейс Баку-Москва. Мы пошли к трапу и уже у его ступенек, гер Хофбауэр, сотрудник крупнейшей австрийской газеты Kronen Zeitung, прильнув к моему уху, доверительно прошептал:

- Я скоро вернусь. Прилечу с моим другом, известным в Австрии режиссером-документалистом. У меня в кейсе набросок сценария. Знаешь, как его назову?.. Баку – это Гейдар-град!..

- Браво! – говорю я и крепко жму его руку.

Я и мой Баку были отомщены. Мы ликовали.

35102 просмотров