Сын царя выжил и бежал в Баку (по Радзинскому) воскресное чтение

Мурад Самедов

В литературе и биографии есть особый художественный стиль под названием «неизвестное об известном». Вся его суть сводится к тому, что автор предлагает читателю новую и порой сенсационную информацию о фактах, которые, казалось бы, известны всем. Впервые я ознакомился с этим стилем будучи еще школьником, когда в руки попалась книга моего дедушки Роберта Самедова, описывавшего несколько дней из жизни великого русского поэта М.Ю. Лермонтова, проведенные им в Кусарском районе современного Азербайджана.

историк Эдвард Радзинский

Примерно в то же время, в мои руки попала другая книга - популярного историка Эдварда Радзинского о последних днях семьи последнего русского царя Николая Романова. Именно там я впервые ознакомился с версией о том, что некоторым членам семьи Романовых удалось выжить при расстреле в Ипатьевском доме (расположен в современном Екатеринбурге).

И в отличие от распространенной версии о том, что живой из этого дома удалось выбраться царевне Анастасии, Эдвард Радзинский, ссылаясь на свои архивные документы, утверждал, что гибели в трагическую ночь с 16 на 17 июля 1918 года удалось избежать царевичу Алексею. Более того, согласно Радзинскому, царевич Алексей не только выжил, но и выучился на экономиста и не где-нибудь, а в нашем с вами родном Баку. Вспомнить все эти факты мне пришлось после одной из дискуссий, развернутых в соцсетях. Учитывая сохранившийся интерес аудитории к событиям тех дней, я решил снова перечитать книгу Эдварда Радзинского «Николай Второй» и написать данную статью. Итак, неизвестное об известном, как царевич Алексей попал в Баку.

Для начала стоит отметить, что версия фантастического выживания царевича Алексея муссировалась в российской исторической, а также публицистической среде не один десяток лет.

Так, в 2007 году российская газета «Аргументы и факты» опубликовала сенсационный материал «Цесаревич-буденновец?», в которой также выдвигалась гипотеза о невероятном спасении двух детей Николая II: княжны Анастасии и цесаревича Алексея.

Николай-второй с царевичем

Приведу лишь небольшие выдержки из той статьи «Мальчик повернулся лицом к отцу, стоял спиной к карателям и не видел расстрела. Пуля попала ему в ягодицу, он упал, потерял много крови, но выжил (гемофилия к тому времени оказалась залечена; доказательство - кадры знаменитой кинохроники, где в тобольской ссылке Николай с сыном пилят бревно двуручной пилой; будь болезнь в силе, любящий отец ни за что не позволил бы сыну взять в руки пилу)».

Раненого выходили монахи ближайшего монастыря. Когда Алексей по­правился, его перевезли в Петербург и определили в дом известного архитектора Александра Померанцева. Здесь ему присвоили имя графа Владимира Ирина (по одной из версий, фамилия - аббревиатура, означающая «имя Романова - имя народа»). Случайно услышав, что верные монархии хозяева надеются превратить его в символ контрреволюционных сил, цесаревич попросту сбежал. 

Идти было некуда, поэтому юноша пошёл по адресу, указанному на плакате, призывавшем записываться в Красную гвардию. Так Владимир Ирин оказался сначала в Балаклаве в школе красных командиров, потом - в 1-й Конной армии Будённого. Воевал с Деникиным, в Крыму, под Варшавой, заканчивал Гражданскую в Средней Азии - против басмачей. Грамоту за проявленную храбрость капитану Ирину подписал сам Ворошилов.

Окончив Плехановку и став экономистом, Алексей ездил по стройкам - заметал следы: его преследовал один из спасителей, требовавший день­ги за молчание.

Потом цесаревич женился, заполучил документы умершего родственника жены и стал Филиппом Григорьевичем Семёновым. Казалось, старая жизнь отрезана. Но однажды шантажист (цесаревич считал, что это Александр Белобородов) появился в заброшенном среднеазиатском посёлке. Романовских ценностей больше не было, а разоблачение и расстрел грозили не только «угнетателю народа», но также его жене и детям. Пришлось откупаться казёнными деньгами.

За экономическое преступление - «всего-то» 10 лет заключения. В 1941 г. он оказался в концлагере Медвежьегорска. После психического срыва его поместили в Петрозавод­скую психбольницу, где пациент благородной наружности и отменных манер настолько по­дружился с двумя женщинами-врачами, что доверившись им, открыл свою тайну.

Эдвард Радзинский после долгих лет поисков тоже наткнулся на похожую историю, которую и изложил в своей книге. В один из дней историк получил странное письмо. Ему писала врач-психиатр Д.Кауфман (Петрозаводск).

«Речь пойдет о человеке, который некоторое время находился на лечении в психиатрической больнице г. Петрозаводска, где я работала ординатором с сентября 1946 года по октябрь 1949 года после окончания Второго Ленинградского мединститута. Контингент наших больных состоял как из гражданских лиц, так и из заключенных, которых нам присылали в эти годы для лечения или для прохождения судебно-психиатрической экспертизы...», - говорилось в письме.

Врач рассказывала, что в 1947 или 1948-м году в зимнее время к ним поступил очередной больной из заключенных. У него было состояние острого психоза по типу истерической психогенной реакции.

«Сознание его было неясным, он не ориентировался в обстановке, не понимал, где находится... Размахивал руками, порывался бежать... В бессвязных высказываниях наряду с массой других выразительных восклицаний два или три раза промелькнула фамилия Белобородова (тот самый шантажист, который упоминался в «АиФ» - ред.), на которую мы вначале не обратили внимания, так как она нам ни о чем не говорила. В документах его был указан год рождения 1904-й, что же касается его имени и фамилии, я их не могу вспомнить точно. Варианты, которые я припоминаю, следующие: Филиппов Семен Григорьевич или Семенов Филипп Григорьевич (фамилии тоже сходятся – ред.)», - говорится в письме, которое Радзинский публикует в своей книге.

«Через один-три дня, как это обычно бывает в таких случаях, проявление острого психоза полностью исчезло. Больной стал спокоен, вполне контактен. Ясное сознание и правильное поведение сохранялось впоследствии в течение всего срока его пребывания в психбольнице. Внешность, насколько сумею передать, у него была такая: человек довольно высокого роста, полноватый, плечи покатые, сутуловат... Лицо удлиненное, бледное, глаза голубые или серые, слегка выпуклые, лоб высокий, переходящий в лысину, остатки волос каштановые с проседью...»

Далее в своем письме врач-психиатр Д.Кауфман рассказывает, что пациент вошел к ней в доверие и начал рассказывать свою историю, которую многие считали просто результатом паранойи.

«Итак, нам стало известно, что он был наследником короны, что во время поспешного расстрела в Екатеринбурге отец его обнял и прижал лицом к себе, чтобы он не видел наведенных на него стволов. По-моему, он даже не успел осознать, что происходит нечто страшное, поскольку команды о расстреле прозвучали неожиданно, а чтения приговора он не слышал. Он запомнил только фамилию Белобородова (того самого – ред.).

Прозвучали выстрелы, он был ранен в ягодицу, потерял сознание и свалился в общую кучу тел. Когда он очнулся, оказалось, что его спас, вытащил из подвала, вынес на себе и долго лечил какой-то человек..»

Далее шла история его дальнейшей жизни, нелепости, приведшей его в лагерь. Но самое интересное – в конце длинного письма госпожи Кауфман.

«Постепенно мы стали смотреть на него другими глазами. Стойкая гематурия, которой он страдал, находила себе объяснение. У наследника была гемофилия. На ягодице у больного был старый крестообразный рубец... Наконец, мы поняли, кого нам напоминала внешность больного – известные портреты Николая, только не Второго, а Первого. И не в гусарском мундире, а в ватнике и полосатых пижамных штанах поверх валенок. В то время к нам раз в полтора-два месяца приезжал консультант из Ленинграда... Тогда нас консультировал С.И. Генделевич, лучший психиатр-практик, которого я встречала на своем веку. Естественно, мы представили ему нашего больного... В течение двух-трех часов он „гонял“ его по вопросам, которые мы не могли задать, так как были несведущи, и в которых он оказался компетентным. Так, например, консультант знал расположение и назначение всех покоев Зимнего дворца и загородных резиденций в начале века. Знал имена и титулы всех членов царской семьи и разветвленной сети династии, все придворные должности и т.д.

Консультант знал также протокол всех церемоний и ритуалов, принятых при дворце, даты разных тезоименитств и других торжеств, отмечаемых в семейном кругу Романовых. На все эти вопросы больной отвечал совершенно точно и без малейших раздумий. Для него это было элементарной азбукой...

Из некоторых ответов было видно, что он обладает более широкими познаниями в этой сфере... Держался он как всегда: спокойно и достойно. Затем консультант попросил женщин выйти и осмотрел больного ниже пояса, спереди и сзади. Когда мы вошли (больного отпустили), консультант был явно обескуражен, оказалось, что у больного был крипторхизм (неопущение одного яичка), который, как было известно консультанту, отмечался у погибшего наследника Алексея», - говорилось в письме.

В итоге перед персоналом больницы встал вопрос: либо поставить диагноз «паранойя» в стадии хорошей ремиссии с возможностью использовать больного на прежних работах по месту заключения, либо признать случай неясным, требующим дополнительного обследования в больнице. В таком случае, из Москвы приехала бы комиссия из НКВД и увезла пациента в неизвестном направлении. Врачи выбрали первый вариант и признали новоявленного цесаревича параноиком.

Письмо врача Д.Кауфман было столь красочно, что Эдвард Радзинский ей не поверил. Историк опубликовал это письмо в «Огоньке». Вскоре пришел отклик из той больницы. Писал заместитель главного врача В.Э.Кивиниеми, который отыскал историю болезни этого пациента, находившуюся в архиве больницы. Вот что он пишет:

«Итак, у меня в руках история болезни номер 64 на Семенова Ф.Г. 1904 года рождения, поступившего в психиатрическую больницу 14.01.49 г. Красным карандашом помечено „заключенный“... Выбыл из больницы 22.04.49 г. в ИТК номер 1. (Имеется расписка начальника конвоя Михеева.)

В больницу Семенов поступил из лазарета ИТК (исправительно-трудовой колонии. – Э.Р.). В направлении врача... описывается острое психотическое состояние больного и указано, что Семенов все время «ругал какого-то Белобородова».

Тот самый Белобородов

В психиатрическую больницу поступил в ослабленном физическом состоянии, но без острых признаков психоза... С момента поступления был вежлив, общителен, держался с достоинством и скромно, аккуратен.

Врачом в истории болезни отмечено, что он в беседе не скрывал своего происхождения. Манеры, тон, убеждения говорят за то, что ему знакома была жизнь высшего света до 1917 года. Семенов Ф.Г. рассказывал, что он получил домашнее воспитание, что он сын бывшего царя, был спасен в период гибели семьи, доставлен в Ленинград, где жил какой-то период времени, служил в Красной Армии кавалеристом, учился в экономическом институте в городе Баку (не в Плехановском, как в распространенной версии – ред.), после окончания работал экономистом в Средней Азии, был женат, имя жены Ася, затем говорил, что Белобородов знал его тайну, занимался вымогательством...

В феврале 1949 года был осмотрен врачом-психиатром из Ленинграда Генделевичем, которому Семенов заявил, что у него нет никакой корысти присваивать чужое имя, что он не ждет никаких привилегий, так как понимает, что вокруг его имени могут собраться различные антисоветские элементы, и чтобы не принести зла, он всегда готов уйти из жизни».

Через некоторое время мне (Радзинскому) позвонил старик, бывший заключенный. Оказывается, в его лагере сидел загадочный Семенов, и все звали его «сын царя», и все в это совершенно верили.

В своей книге Эдвард Радзинский пишет, что еще долгое время занимался историей выжившего цесаревича Алексея, но так и не нашел в этой истории чего-либо, что бы могло уничтожить эту гипотезу. В истории расстрела семьи Романовых еще много темных пятен, а сама она обросла множеством легенд. Одна из них - цесаревич Алексей Романов – студент экономического института в Баку.