Запрет на канистры, концерты в очередях на АЗС, контрабанда бензина из Казахстана, фермеры, чьи комбайны застыли в поле, казаки на заправках для «поддержания порядка» - топливный кризис остается в топе российской новостной повестки, и каждый новый сюжет работает против имиджа власти. При этом кажется, что для авторитета Кремля губительна не столько сама нехватка бензина, сколько откровенно нелепые попытки ее замаскировать. Риторика, звучащая от первых лиц и ведущих рупоров пропаганды, не успокаивает, а наоборот, усиливает раздражение — контраст между словами и реальностью становится слишком очевидным.
Самый яркий пример — заявление Маргариты Симоньян в эфире шоу Владимира Соловьева. Она призвала россиян «спокойнее» относиться к дефициту и вспомнила, как в 1992 году, в 11–12 лет, ходила с ведрами за водой, а еда выдавалась по талонам.
«В 90-е было хуже» — старый, избитый прием успокоения масс. Проверенный временем, он всегда был надежным инструментом снижения планки ожиданий. Но на этот раз, судя по обилию критики в соцсетях, он дал осечку. Те, кто помнит то время, слышат не утешение, а приговор: страна снова там, откуда так долго выбиралась. Для них слова Симоньян — признание того, что дефицит, очереди и талоны не остались в прошлом, а вернулись в новой упаковке. Те, кто ельцинское время не застал, не поняли смысла этого обращения совсем. Для них «жуткие 90-е» — абстракция, чужая история, которая никак не объясняет, почему они стоят в многочасовых очередях на АЗС сегодня.
Людей раздражают и вопиющие противоречия в комментариях представителей власти о топливном кризисе. Это не просто разные акценты, а принципиальные расхождения в оценке ситуации и предлагаемых решениях. В начале июня вице-премьер Александр Новак уверял: топлива в стране достаточно для покрытия любых нужд. Но уже в июле правительство заговорило о необходимости срочно наладить импорт бензина. Как совместить эти два заявления?
Противоположные посылы, соседствующие в одной информационной ленте. Нелепые объяснения, которые не объясняют ничего. Но вместе они создают эффект, который в психологии называют когнитивным диссонансом. Отсюда навязчивое чувство, что ты живешь в атмосфере повседневного абсурда. И если на федеральном уровне абсурд ограничивается словами, то на местах он становится осязаемым: в Краснодарском крае учителей мобилизуют и отправляют на АЗС раздавать чай, как будто проблема не в пустых колонках, а в недостатке вежливости в быту.
Региональные администрации словно соревнуются в бессмыслице: в Перми мэрия запретила митинг, поскольку «на акции планировали обсудить решения органов власти, в том числе в стратегической топливной отрасли, что свидетельствует о расширении предмета публичного обсуждения». Возникает впечатление, что власть сама настойчиво требует от общества принять бессмысленность происходящего: терпите, не спрашивайте, не ищите логики — ее нет и не должно быть.
Первые очевидные последствия такого тренда: властный дискурс начинает жить собственной жизнью, подменяя решения общественных проблем их имитацией в информационном поле. Но это побочный момент. У абсурда есть неприятное для власти свойство: он работает в обе стороны. Навязанный обществу, он неизбежно возвращается бумерангом. Политологами и культурологами давно установлено, что абсурд на уровне государства имеет свойство превращаться в полноценный социальный механизм, одновременно работающий на власть — как инструмент администрирования — и против нее — как некая форма народного сопротивления. Эти две стороны существуют только вместе, питая друг друга.
И когда публичная власть подменяет управление репризой, у общества остается лишь один способ реагировать — смеяться. Как иллюстрация — реакция пользователей сетей на перл академика Геннадия Онищенко: он нашел в нехватке бензина «положительные стороны», ведь «машин станет меньше, а воздух – чище». Интернет не замедлил развить эту мысль: комментаторы предложили академику радоваться и тому, что в стране выведены из строя десятки НПЗ — ведь, если следовать его логике, это тоже «вклад в экологию».
Но смех — лишь верхняя, самая заметная часть реакции. Глубже лежит системное недоверие к официальной риторике. Все больше людей ищут правду не в новостях, а в слухах, в телеграм-каналах, в разговорах с таксистом. И это не просто смена источника информации — это переход в иную логику существования, где государству все меньше верят. Эта растущая пропасть между обществом и властью разрушает доверие к системе, хотя в условиях отсутствия политической альтернативы она не может привести к открытому столкновению.
Отчуждение происходит в виде постепенной эрозии социального договора. В современной России этот договор (многие называют его «нефтяным консенсусом») держался на нескольких ключевых элементах: за политическую лояльность среднестатистический гражданин мог рассчитывать на базовую стабильность, общественный порядок (отсутствие хаоса 90-х) и пусть неравномерный, но видимый рост уровня жизни. Абсурдные меры и риторика «потерпеть» на фоне очередей на заправках и драматических реалий углубляют понимание того, что власть уже не способна обеспечить то, что обещает.
Таким образом, топливный кризис — это не просто экономический сбой. Это момент, когда старый социальный договор, основанный на гарантиях стабильности, безопасности и базовых благ, постепенно перестает работать. Старый договор на глазах демонтируется. Каким будет новый — пока не ясно. Впрочем, возможно, новый договор чиновникам и не нужен. Вместо этого, чтобы обеспечивать лояльность за счет социальных гарантий, управленческая логика, судя по тому, что происходит, начинает тяготеть к формуле, которую политологи называют «политикой провала» (politics of failure) или «институциональным абсурдом».
Это стратегия, когда государство поддерживает себя не через решение проблем, а через их постоянное воспроизводство. При таком сценарии дефицит того же бензина, лимиты, очереди, учителя на АЗС превращаются не в сбои, а в элементы поддержания стабильности. Наличие проблемы позволяет власти создавать иллюзию эффективной борьбы с кризисом, легитимируя себя в глазах обывателя, дает алиби для репрессий против тех, кто якобы мешает решать проблему. Иными словами, провал власти превращается в ее главный ресурс.
Это парадоксальная, но вполне реальная формула выживания режима за счет собственных провалов. И, кажется, мы эту модель выживания отчасти уже наблюдаем. Вопрос лишь в том, что наступит, когда абсурд перестанет быть ресурсом и станет пределом.
