Это похоже на историю про заключенного, который начинает любить своего надзирателя, потому что тот хотя бы кормит по расписанию. Именно в такой классической ловушке стокгольмского синдрома оказались сегодня миллионы россиян. В июле социологи Gallup опубликовали шокирующие цифры: 60% граждан России жалуются на ухудшение экономики, еще 56% — на падение уровня жизни. Это рекорд за 20 лет наблюдений (с 2006 года). Да что там говорить: даже в пандемийные 2020 и 2021 годы люди не пребывали в таком глубоком унынии (45% и 50% соответственно), как сейчас.
И такие настроения — не бзик, не надуманная тревога и не иррациональная коллективная истерика. В своем свежем докладе Центробанк РФ вынужден был признать: россияне перешли к рациональной модели потребления. Цены за последний год серьезно взлетели: рыба — на 17%, бензин — на 10,8%, услуги — на 9,3%. Автосалоны грустят без покупателей: продажи упали на 15,6%. Салоны связи пустеют: спрос на смартфоны и гаджеты просел на 19–25%. А торговые сети низкого ценового сегмента — те самые «магазины для бедных» — прибавили на 67% в выручке.
Но тут начинается самое увлекательное. В той же опросной анкете Gallup 70% респондентов ставят высший балл обожания действующему президенту. Правительство тоже купается в овациях с рейтингом 60%.
Как возможен столь шокирующий раскол сознания? Почему мрачная реальность собственного кошелька не отменяет, а порой даже укрепляет веру в институты власти?
Феномен одновременного экономического пессимизма и политической лояльности давно стал визитной карточкой среднестатистического россиянина и, как следствие, объектом научного исследования. С точки зрения психологов, за этим парадоксом скрывается сложный защитный когнитивный механизм, который позволяет психике выживать в условиях, когда признание правды было бы слишком болезненным.
Алгоритм этого механизма, как считается, строится на разрыве между рациональной оценкой реальности («жизнь ухудшается») и архаической реакцией на угрозу («нужен сильный лидер»). На выходе мы имеем парадокс: люди констатируют падение своего уровня жизни, но голосуют за действующую власть из-за страха хаоса и неопределенности.
Стокгольмский синдром на примере карцера, о котором мы говорили в самом начале, в нашем случае — это не про любовь к надзирателю. Это все же про страх перед миром за пределами тюремной камеры. Когда внешний мир кажется еще более враждебным и страшным, чем тюремная камера, человек начинает цепляться за тюремщика как за страховку от хаоса, потому что без него страшнее.
И государственная пропаганда виртуозно монетизирует этот страх. Официоз не просто замечает психологическую ловушку, в которой оказалось общество, — он активно эксплуатирует дуализм сознания граждан. В конструкции пропагандистов президент — это «национальный лидер», чья миссия — стратегическая безопасность. Его рейтинг, соответственно, измеряется не качеством дорог или ценами на бензин, а уровнем доверия к курсу страны. Получается идеальная схема: президент получает кредит доверия за «внешний контур», а гнев за внутренние провалы адресуется безликим администраторам.
Что касается рекордного пессимизма населения, то провластные эксперты не пытаются отрицать наличие огромной массы жалующихся на падение уровня жизни. Слишком уж заметная цифра. Вместо этого они предлагают иную оптику, в которой парадокс превращается в доказательство зрелости общества.
Русскому культурному коду, утверждает пропаганда, свойственно претерпевание трудностей ради высокой цели. Чем тяжелее экономическая ситуация, тем громче звучит голос телеведущих о том, что народ «проходит проверку на прочность».
Для поверхностного наблюдателя эта аргументация выглядит убедительно и монументально, как сталинский ампир. Однако детальный анализ показывает, насколько хрупка эта логика.
В стране выстроена жесткая президентская вертикаль, где ключевые экономические решения принимаются на самом верху. Но как только речь заходит о падении уровня жизни, эта же вертикаль чудесным образом «распадается» на независимые блоки — на президента, который отвечает за глобальную безопасность, и чиновников, на которых сыплются все шишки.
Власть утверждает, что народ мудр, и понимает, что надо терпеть и идти на осознанные жертвы. Но осознанная жертва — это когда человек отказывается от излишеств, скажем, от отдыха за границей или похода в дорогой ресторан. Между тем российская статистика фиксирует отказ от базовых вещей: люди переходят на куриные субпродукты, откладывают ремонт и крупные покупки. Жертва перестает быть героической и становится физиологической.
Впрочем, главный просчет Кремля — в другом. Терпение здесь принимают за данность, за бесконечный ресурс. Но это не так. Пока человек видит свет в конце тоннеля — он терпит. Но когда падение доходов становится нормой, а новая неутешительная реальность закрепляется в прогнозах на завтра, кризис перестает быть временным. Он становится фоном. И тогда социальный контракт дает трещину: государство больше не кажется ни способным, ни заинтересованным что-то менять. Чем дольше длится кризис, тем размытее грань между ответственностью министров правительства и политической системой в целом. Недовольство начинает «ползти вверх» по властной иерархии, игнорируя громоотводы в виде мелких чинуш. Внешние угрозы еще глушат сегодня этот сигнал. Но когда они стихнут — накопленный негатив неизбежно начнет искать виноватого внутри страны.
Если бы терпение было статичным — его можно было бы измерить раз в год и успокоиться. Но оно, скорее, сложное уравнение со множеством переменных: ожидания, цена молчания, свежие поводы для злости, коллективные настроения. Экономический пессимизм потому и опасен, что он не «запас прочности» — он тихий триггер, а лучше сказать, пружина. Она сжимается незаметно, но разжимается мгновенно. И направление этого движения не предсказать.
Надзиратель казался защитой, пока внешний мир пугал. Заключенный мирился с побоями и скудным рационом, потому что за порогом — еще хуже. Но когда сырой карцер становится единственной осязаемой реальностью, а «хуже» перестало быть за стеной и стало повседневностью, — иллюзия защиты исчезает. И вместе с ней — последнее оправдание для надзирателя.
