В Древнем Риме, задолго до цезарей и легионов, дошедших до Евфрата, существовала коллегия фециалов — двадцать жрецов, хранителей права войны и мира. Когда соседи чинили римлянам обиду, старший из них, патер патратус, покрывал голову шерстяной повязкой, брал священные травы, сорванные на Капитолии, и шел к чужой меже. Там он призывал в свидетели Юпитера и громко, чтобы слышали и люди, и небо, произносил требование о возврате отнятого. Rerum repetitio — так это называлось. После чего отсчитывал 33 дня. Если срок истекал впустую, фециал возвращался и перебрасывал через ту же межу копьё из кизилового дерева с обожженным острием.
Рим не изобретал войну, война старше Рима. Рим изобрел обряд, отделяющий восстановление права от простого разбоя: требование, произнесенное вслух, при свидетелях, с назначенным сроком. И вложил в этот обряд условие, без которого все остальное рассыпается. У требования есть срок. Оставленное без ответа, оно не растворяется в воздухе и не переходит по наследству внукам обиженного. Оно возвращается к тому, кто его предъявил, — и возвращается уже правом действовать.
Я вспомнил фециалов, слушая, что произносилось накануне в Бишкеке.
Зал, названный именем справедливости
Заседание в формате «ШОС плюс», прошедшее 1 сентября в столице Кыргызстана, называлось так: «ООН как ключевой элемент справедливого миропорядка: вклад государств «ШОС плюс» в формирование многополярного мира». В анонсе секретариата сказано еще определеннее — обмен мнениями об укреплении центральной координирующей роли ООН и международного права.
В зале сидел генеральный секретарь Организации Объединенных Наций Антониу Гутерриш, прилетевший накануне. Он говорил то, что говорит последние годы: соотношение сил в мире переменилось, а многосторонние организации по-прежнему отражают устройство 1945 года. Отсюда и призыв — реформировать их, включая саму ООН и Бреттон-Вудскую систему, расширить представительство и влияние развивающихся стран. Слова достойные и, судя по всему, выстраданные.
Выступал на том же заседании и президент Азербайджана Ильхам Алиев. Он напомнил о четырех резолюциях Совета Безопасности, принятых в 1993 году и исполненных спустя 30 лет — три года назад. Сказал, что ООН не сыграла в их исполнении никакой роли, а Азербайджан собственными силами полностью восстановил суверенитет и территориальную целостность. И заключил: исполнение резолюций Совета Безопасности в сжатые сроки требует выработки соответствующих механизмов, а появление таких механизмов подняло бы и авторитет самой Организации, и ее роль в улаживании конфликтов.
Прошу оценить, где и кому это было сказано. Заседание, посвященное справедливому миропорядку. Человек, который этот миропорядок олицетворяет, — в нескольких шагах. И произнесено ровным голосом, как констатируют установленный факт. Так на стол выкладывают документ, к которому нечего прибавить.
Речей о переменах в Бишкеке звучало немало, и многие из них были правильными. Разница заключалась в том, что одни ограничились общими призывами, тогда как другой подкрепил свою позицию аргументом, который в подобных залах имеет особый вес, — собственной историей, изложенной в точной хронологии.
Четыре свитка
Их стоит назвать по номерам. За пределами Азербайджана номера этих четырех резолюций не помнит почти никто, да и у нас их держит в памяти не каждый.
822 — 30 апреля 1993 года, вслед за оккупацией Кяльбаджара. 853 — 29 июля, после оккупации Агдама. 874 — 14 октября, после оккупации Физули, Джебраила и Губадлы. 884 — 12 ноября, вслед за оккупацией Зангилана и Горадиза. Четыре документа за 7 месяцев одного-единственного года. Даты различались, но смысл был один: прекращение боевых действий и вывод оккупационных сил с захваченных азербайджанских территорий. Все четыре были приняты единогласно — в том числе всеми пятью постоянными членами Совета, каждый из которых обладает правом вето.
Вот она — rerum repetitio нашего времени. Требование вернуть отнятое, заявленное открыто, при свидетелях, с главной международной трибуны. Срока фециалы в Нью-Йорке не назначили.
Дальше не происходило ничего. Тридцать лет. За это время успели состариться дипломаты, начинавшие переговоры молодыми; менялись посредники и переговорные площадки, и всякая новая объявлялась решающей; города, о которых шла речь в резолюциях, перестали существовать физически — от Агдама остались лишь руины, а сам город вошел в мировые справочники как крупнейший город-призрак Европы. Названия при этом из языка не ушли. Мы намеренно сохраняли их в живой речи — как обещание однажды вернуться.
Свитки лежали. Юридически безупречные и обязательные к исполнению, снабженные всеми положенными печатями. Но бумага, за которой не стоит рука, способная ее исполнить, есть пожелание — сколько бы печатей на ней ни было.
И минуло 30 лет. И не пришло ответа. И копьё мы бросили сами.
Рука, которую обещали
Сказанное с трибуны в Бишкеке предельно точно. Достаточно развернуть содержание слова «механизм» — и станет видно, насколько этот призыв обоснован.
Римский обряд пережил Рим. В 1625 году голландец Гуго Гроций, живший в изгнании после побега из тюрьмы, издал трактат «О праве войны и мира» — книгу, с которой принято отсчитывать международное право как таковое. Одним из оснований он взял именно фециальное право: у римлян обнаружилась готовая мысль о том, что война правомерна тогда, когда ей предшествовало предъявленное и отвергнутое требование. От капитолийских трав тянется одна из линий — через Гроция к Вестфалии, от Вестфалии к гаагским конференциям, а оттуда — к Сан-Франциско.
В Сан-Франциско весной-летом 1945 года, когда война в Европе уже практически отгремела, а в Азии еще шла, люди, слишком хорошо знавшие цену неисполненным решениям, прописали эту руку прямо — в Уставе Организации Объединенных Наций, в главе VII, в статьях 43–47. Члены Организации обязуются по особым соглашениям предоставлять вооруженные силы в распоряжение Совета Безопасности; стратегическое руководство ими возложено на Военно-штабной комитет, состоящий из начальников штабов постоянных членов или их представителей.
Замысел был ясен и трезв: решение и рука, призванная его исполнить, должны были принадлежать одной системе. За 80 с лишним лет по статье 43 не заключено ни одного такого соглашения. Ни единого. Постоянные члены так и не сошлись на составе, численности и управлении будущими силами, и записанное в Уставе осталось на бумаге. Комитет существует по сей день, исправно заседает и дает советы. Вот только руководить ему нечем. Силы, ради которых его создавали, так и не появились.
Здесь нужна оговорка, иначе возникнет путаница. Глава VII все эти годы работала; не заработал именно предусмотренный статьями 43–47 механизм заблаговременного предоставления вооруженных сил в распоряжение Совета Безопасности. Совет вводил санкции и санкционировал применение силы — в Кувейте и Ливии. Но когда дело доходило до силы, он лишь уполномочивал государства и коалиции: идти ли им и какими силами — решали они сами, пределы операции задавал мандат Совета.
С четырьмя резолюциями 1993 года не дошло и до этого. Совет потребовал вывода войск, но не подкрепил это требование мерами принуждения — ни тогда, ни в последующие тридцать лет. Требования сформулировали, а ответа на вопрос, что последует за их неисполнением, так и не дали. Тридцать лет этот вопрос висел без ответа. И тридцать лет ответ на него искали мы одни.
Оттого призыв, прозвучавший в Бишкеке, куда серьезнее, чем может показаться тому, кто прочтет его лишь как упрек. Реформа — о том, кто сидит за столом. Механизм — о том, как принятое за этим столом решение превращается в действие.
Что заводят вместо механизма
И здесь мы подходим к тому, ради чего эти два бишкекских дня заслуживают более внимательного разбора. Государство, за которое никто не приводит решений в исполнение, заводит собственные инструменты. Жалобами такие дела не решаются, петициями тем более. Тридцать лет между приговором и его исполнением были для Азербайджана не пустотой и не ожиданием милости: в эти годы мы строили армию, тянули трубы в обход чужой воли, прокладывали дороги, копили союзников и учили целое поколение тому, что отнятое придется возвращать самим. Терпение такого рода не имеет ничего общего со смирением. Это труд длиною в десятилетия — и по плечу он лишь народу и лидеру, привыкшим мыслить не годами, а поколениями.
Бишкекские двое суток и стали смотром этого инструментария.
Начать стоит с хозяина. Кыргызстан принимал саммит, будучи союзником Азербайджана всего месяц: договор о союзнических отношениях подписан 31 июля. Утром 1 сентября — полноформатные переговоры с Реджепом Тайипом Эрдоганом, лидером страны, с которой нас связывает Шушинская декларация 2021 года о взаимной обороне, подписанная всего через семь месяцев после освобождения города. Днем ранее — Касым-Жомарт Токаев, союзник по договору 2005 года, расширенному в 2022-м. Тогда же вечером Алиев, Эрдоган, Мирзиёев и Пезешкиан беседовали в неформальной обстановке и сфотографировались вместе. В одном кадре — Азербайджан, союзные ему Турция и Узбекистан и соседний Иран.
С иранским президентом была и отдельная встреча. Там и произошел эпизод, который стоит пересказать подробно. Разговор двух президентов шел по-азербайджански. Заметив, что гость пьет грузинскую минеральную воду, Ильхам Алиев предложил попробовать и азербайджанскую: сказал, что здесь есть прекрасная минеральная вода «Истису», и добавил, что привез ее с собой. Затем налил обоим. «Истису» — это Кяльбаджар. Тот самый Кяльбаджар, что пал 2 апреля 1993 года и о котором 28 дней спустя приняли резолюцию 822, первую из четырех. Тридцать лет мы не могли налить ее никому: земли были под оккупацией, завод стоял, а санаторий лежал в развалинах. Новое производство пустили в 2024-м. И вот ее наливают в Бишкеке президенту соседней державы — за сутки до того, как с трибуны прозвучит о резолюциях, исполненных без чужой помощи. То, о чем назавтра будет сказано словами, накануне стояло на столе.
31 августа состоялась встреча лидера Азербайджана с Николом Пашиняном — о ней сообщили за несколько минут до начала. Обсуждали торговлю, поставки топлива, работу комиссий по делимитации границы и маршрут TRIPP. Еще несколько лет назад наши страны воевали. Теперь на столе — торговля, граница и дорога. Новостью стала сама встреча; ее мирная повестка сенсацией уже не была. В этом и состоит нормализация: вчерашние противники садятся говорить о завтрашнем дне, и такой разговор уже никого не удивляет.
С трибуны «ШОС плюс» армянский премьер сообщил, что практические работы по TRIPP на местах начнутся в ближайшие месяцы. Сказанное с армянской стороны совпадает с тем, что говорит сторона азербайджанская, и для региона, тридцать лет просидевшего в окопах, такое совпадение дорогого стоит.
С Владимиром Путиным у Ильхама Алиева беседа состоялась в кулуарах саммита; пресс-секретарь российского президента, отвечая журналистам, ограничился двумя словами: «Да. На ногах».
Теперь охватим взглядом эти неполные двое суток разом. Отдельные переговоры с турецким и казахстанским союзниками. Встреча с Масудом Пезешкианом и Николом Пашиняном. Серия бесед накоротке — с лидерами Узбекистана, России, Индии и других стран. Развезите это по столицам — выйдет пять-шесть визитов. Здесь все уместилось в одну поездку. В том числе ради этого на саммиты и летают.
Вместо послесловия
Фециал, перебрасывавший копьё через межу, знал, что делает шаг, которого уже не отменить. Оттого обряд и был так строг: римляне понимали, что за этой чертой начинается война, из которой прежними не возвращаются.
Нам срока не отмерили вовсе. Расчет был на то, что ждать придется бесконечно. Мы ждали и укреплялись тридцать лет, а когда чужая дерзость перешла последнюю черту, копьё было брошено — и землю вернули своими руками. Помощи не пришло ни от свитков, ни от комитетов.
Вот почему накануне в Бишкеке прозвучало то, что прозвучало. Азербайджан ничего не потребовал для себя: свое мы уже вернули. Алиев сказал за других — за тех, кто все еще ждет исполнения уже принятых решений. Он призвал создать механизм. То есть срок и руку.
Свою руку мы нашли сами. И потому знаем, как дорого обходится ее отсутствие.
